Вариант 9 · Июль 2026

Итак, неизвестный погрозил Ивану пальцем и прошептал: «Тсс!» Иван спустил ноги с постели и всмотрелся. С балкона осторожно заглядывал в комнату бритый, темноволосый, с острым носом, встревоженными глазами и со свешивающимся на лоб клоком волос человек примерно лет тридцати восьми. Убедившись в том, что Иван один, и прислушавшись, таинственный посетитель осмелел и вошел в комнату. Тут увидел Иван, что пришедший одет в больничное. На нем было белье, туфли на босу ногу, на плечи наброшен бурый халат. Пришедший подмигнул Ивану, спрятал в карман связку ключей, шепотом осведомился: «Можно присесть?» — и, получив утвердительный кивок, поместился в кресле. — Как же вы сюда попали? — повинуясь сухому грозящему пальцу, шепотом спросил Иван, — ведь балконные-то решетки на замках? — Решетки-то на замках, — подтвердил гость, — но Прасковья Федоровна — милейший, но, увы, рассеянный человек. Я стащил у нее месяц тому назад связку ключей и, таким образом, получил возможность выходить на общий балкон, а он тянется вокруг всего этажа, и, таким образом, иногда навестить соседа. — Раз вы можете выходить на балкон, то вы можете удрать. Или высоко? — заинтересовался Иван. — Нет, — твердо ответил гость, — я не могу удрать отсюда не потому, что высоко, а потому, что мне удирать некуда. — И после паузы он добавил: — Итак, сидим? — Сидим, — ответил Иван, вглядываясь в карие и очень беспокойные глаза пришельца. — Да… — тут гость вдруг встревожился, — но вы, надеюсь, не буйный? А то я, знаете ли, не выношу шума, возни, насилий и всяких вещей в этом роде. В особенности ненавистен мне людской крик, будь то крик страдания, ярости или иной какой-нибудь крик. Успокойте меня, скажите, вы не буйный? — Вчера в ресторане я одному типу по морде засветил, — мужественно признался преображенный поэт. — Основание? — строго спросил гость. — Да, признаться, без основания, — сконфузившись, ответил Иван. — Безобразие, — осудил гость Ивана и добавил: — А кроме того, что это вы так выражаетесь: по морде засветил? Ведь неизвестно, что именно имеется у человека, морда или лицо. И, пожалуй, ведь все-таки лицо. Так что, знаете ли, кулаками… Нет, уж это вы оставьте и навсегда. Отчитав таким образом Ивана, гость осведомился: — Профессия? — Поэт, — почему-то неохотно признался Иван. Пришедший огорчился. — Ох, как мне не везет! — воскликнул он, но тут же спохватился, извинился и спросил: — А как ваша фамилия? — Бездомный. — Эх, эх… — сказал гость, морщась. — А вам что же, мои стихи не нравятся? — с любопытством спросил Иван. — Ужасно не нравятся. — А вы какие читали? — Никаких я ваших стихов не читал! — нервно воскликнул посетитель. — А как же вы говорите? — Ну, что ж тут такого, — ответил гость, — как будто я других не читал? Впрочем… разве что чудо? Хорошо, я готов принять на веру. Хороши ваши стихи, скажите сами? — Чудовищны! — вдруг смело и откровенно произнес Иван. — Не пишите больше! — попросил пришедший умоляюще. — Обещаю и клянусь! — торжественно произнес Иван. Клятву скрепили рукопожатием, и тут из коридора донеслись мягкие шаги и голоса. («Мастер и Маргарита», М. А. Булгаков)

Итак, неизвестный погрозил Ивану пальцем и прошептал: «Тсс!» Иван спустил ноги с постели и всмотрелся. С балкона осторожно заглядывал в комнату бритый, темноволосый, с острым носом, встревоженными глазами и со свешивающимся на лоб клоком волос человек примерно лет тридцати восьми. Убедившись в том, что Иван один, и прислушавшись, таинственный посетитель осмелел и вошел в комнату. Тут увидел Иван, что пришедший одет в больничное. На нем было белье, туфли на босу ногу, на плечи наброшен бурый халат. Пришедший подмигнул Ивану, спрятал в карман связку ключей, шепотом осведомился: «Можно присесть?» — и, получив утвердительный кивок, поместился в кресле. — Как же вы сюда попали? — повинуясь сухому грозящему пальцу, шепотом спросил Иван, — ведь балконные-то решетки на замках? — Решетки-то на замках, — подтвердил гость, — но Прасковья Федоровна — милейший, но, увы, рассеянный человек. Я стащил у нее месяц тому назад связку ключей и, таким образом, получил возможность выходить на общий балкон, а он тянется вокруг всего этажа, и, таким образом, иногда навестить соседа. — Раз вы можете выходить на балкон, то вы можете удрать. Или высоко? — заинтересовался Иван. — Нет, — твердо ответил гость, — я не могу удрать отсюда не потому, что высоко, а потому, что мне удирать некуда. — И после паузы он добавил: — Итак, сидим? — Сидим, — ответил Иван, вглядываясь в карие и очень беспокойные глаза пришельца. — Да… — тут гость вдруг встревожился, — но вы, надеюсь, не буйный? А то я, знаете ли, не выношу шума, возни, насилий и всяких вещей в этом роде. В особенности ненавистен мне людской крик, будь то крик страдания, ярости или иной какой-нибудь крик. Успокойте меня, скажите, вы не буйный? — Вчера в ресторане я одному типу по морде засветил, — мужественно признался преображенный поэт. — Основание? — строго спросил гость. — Да, признаться, без основания, — сконфузившись, ответил Иван. — Безобразие, — осудил гость Ивана и добавил: — А кроме того, что это вы так выражаетесь: по морде засветил? Ведь неизвестно, что именно имеется у человека, морда или лицо. И, пожалуй, ведь все-таки лицо. Так что, знаете ли, кулаками… Нет, уж это вы оставьте и навсегда. Отчитав таким образом Ивана, гость осведомился: — Профессия? — Поэт, — почему-то неохотно признался Иван. Пришедший огорчился. — Ох, как мне не везет! — воскликнул он, но тут же спохватился, извинился и спросил: — А как ваша фамилия? — Бездомный. — Эх, эх… — сказал гость, морщась. — А вам что же, мои стихи не нравятся? — с любопытством спросил Иван. — Ужасно не нравятся. — А вы какие читали? — Никаких я ваших стихов не читал! — нервно воскликнул посетитель. — А как же вы говорите? — Ну, что ж тут такого, — ответил гость, — как будто я других не читал? Впрочем… разве что чудо? Хорошо, я готов принять на веру. Хороши ваши стихи, скажите сами? — Чудовищны! — вдруг смело и откровенно произнес Иван. — Не пишите больше! — попросил пришедший умоляюще. — Обещаю и клянусь! — торжественно произнес Иван. Клятву скрепили рукопожатием, и тут из коридора донеслись мягкие шаги и голоса. («Мастер и Маргарита», М. А. Булгаков)

Итак, неизвестный погрозил Ивану пальцем и прошептал: «Тсс!» Иван спустил ноги с постели и всмотрелся. С балкона осторожно заглядывал в комнату бритый, темноволосый, с острым носом, встревоженными глазами и со свешивающимся на лоб клоком волос человек примерно лет тридцати восьми. Убедившись в том, что Иван один, и прислушавшись, таинственный посетитель осмелел и вошел в комнату. Тут увидел Иван, что пришедший одет в больничное. На нем было белье, туфли на босу ногу, на плечи наброшен бурый халат. Пришедший подмигнул Ивану, спрятал в карман связку ключей, шепотом осведомился: «Можно присесть?» — и, получив утвердительный кивок, поместился в кресле. — Как же вы сюда попали? — повинуясь сухому грозящему пальцу, шепотом спросил Иван, — ведь балконные-то решетки на замках? — Решетки-то на замках, — подтвердил гость, — но Прасковья Федоровна — милейший, но, увы, рассеянный человек. Я стащил у нее месяц тому назад связку ключей и, таким образом, получил возможность выходить на общий балкон, а он тянется вокруг всего этажа, и, таким образом, иногда навестить соседа. — Раз вы можете выходить на балкон, то вы можете удрать. Или высоко? — заинтересовался Иван. — Нет, — твердо ответил гость, — я не могу удрать отсюда не потому, что высоко, а потому, что мне удирать некуда. — И после паузы он добавил: — Итак, сидим? — Сидим, — ответил Иван, вглядываясь в карие и очень беспокойные глаза пришельца. — Да… — тут гость вдруг встревожился, — но вы, надеюсь, не буйный? А то я, знаете ли, не выношу шума, возни, насилий и всяких вещей в этом роде. В особенности ненавистен мне людской крик, будь то крик страдания, ярости или иной какой-нибудь крик. Успокойте меня, скажите, вы не буйный? — Вчера в ресторане я одному типу по морде засветил, — мужественно признался преображенный поэт. — Основание? — строго спросил гость. — Да, признаться, без основания, — сконфузившись, ответил Иван. — Безобразие, — осудил гость Ивана и добавил: — А кроме того, что это вы так выражаетесь: по морде засветил? Ведь неизвестно, что именно имеется у человека, морда или лицо. И, пожалуй, ведь все-таки лицо. Так что, знаете ли, кулаками… Нет, уж это вы оставьте и навсегда. Отчитав таким образом Ивана, гость осведомился: — Профессия? — Поэт, — почему-то неохотно признался Иван. Пришедший огорчился. — Ох, как мне не везет! — воскликнул он, но тут же спохватился, извинился и спросил: — А как ваша фамилия? — Бездомный. — Эх, эх… — сказал гость, морщась. — А вам что же, мои стихи не нравятся? — с любопытством спросил Иван. — Ужасно не нравятся. — А вы какие читали? — Никаких я ваших стихов не читал! — нервно воскликнул посетитель. — А как же вы говорите? — Ну, что ж тут такого, — ответил гость, — как будто я других не читал? Впрочем… разве что чудо? Хорошо, я готов принять на веру. Хороши ваши стихи, скажите сами? — Чудовищны! — вдруг смело и откровенно произнес Иван. — Не пишите больше! — попросил пришедший умоляюще. — Обещаю и клянусь! — торжественно произнес Иван. Клятву скрепили рукопожатием, и тут из коридора донеслись мягкие шаги и голоса. («Мастер и Маргарита», М. А. Булгаков)

Итак, неизвестный погрозил Ивану пальцем и прошептал: «Тсс!» Иван спустил ноги с постели и всмотрелся. С балкона осторожно заглядывал в комнату бритый, темноволосый, с острым носом, встревоженными глазами и со свешивающимся на лоб клоком волос человек примерно лет тридцати восьми. Убедившись в том, что Иван один, и прислушавшись, таинственный посетитель осмелел и вошел в комнату. Тут увидел Иван, что пришедший одет в больничное. На нем было белье, туфли на босу ногу, на плечи наброшен бурый халат. Пришедший подмигнул Ивану, спрятал в карман связку ключей, шепотом осведомился: «Можно присесть?» — и, получив утвердительный кивок, поместился в кресле. — Как же вы сюда попали? — повинуясь сухому грозящему пальцу, шепотом спросил Иван, — ведь балконные-то решетки на замках? — Решетки-то на замках, — подтвердил гость, — но Прасковья Федоровна — милейший, но, увы, рассеянный человек. Я стащил у нее месяц тому назад связку ключей и, таким образом, получил возможность выходить на общий балкон, а он тянется вокруг всего этажа, и, таким образом, иногда навестить соседа. — Раз вы можете выходить на балкон, то вы можете удрать. Или высоко? — заинтересовался Иван. — Нет, — твердо ответил гость, — я не могу удрать отсюда не потому, что высоко, а потому, что мне удирать некуда. — И после паузы он добавил: — Итак, сидим? — Сидим, — ответил Иван, вглядываясь в карие и очень беспокойные глаза пришельца. — Да… — тут гость вдруг встревожился, — но вы, надеюсь, не буйный? А то я, знаете ли, не выношу шума, возни, насилий и всяких вещей в этом роде. В особенности ненавистен мне людской крик, будь то крик страдания, ярости или иной какой-нибудь крик. Успокойте меня, скажите, вы не буйный? — Вчера в ресторане я одному типу по морде засветил, — мужественно признался преображенный поэт. — Основание? — строго спросил гость. — Да, признаться, без основания, — сконфузившись, ответил Иван. — Безобразие, — осудил гость Ивана и добавил: — А кроме того, что это вы так выражаетесь: по морде засветил? Ведь неизвестно, что именно имеется у человека, морда или лицо. И, пожалуй, ведь все-таки лицо. Так что, знаете ли, кулаками… Нет, уж это вы оставьте и навсегда. Отчитав таким образом Ивана, гость осведомился: — Профессия? — Поэт, — почему-то неохотно признался Иван. Пришедший огорчился. — Ох, как мне не везет! — воскликнул он, но тут же спохватился, извинился и спросил: — А как ваша фамилия? — Бездомный. — Эх, эх… — сказал гость, морщась. — А вам что же, мои стихи не нравятся? — с любопытством спросил Иван. — Ужасно не нравятся. — А вы какие читали? — Никаких я ваших стихов не читал! — нервно воскликнул посетитель. — А как же вы говорите? — Ну, что ж тут такого, — ответил гость, — как будто я других не читал? Впрочем… разве что чудо? Хорошо, я готов принять на веру. Хороши ваши стихи, скажите сами? — Чудовищны! — вдруг смело и откровенно произнес Иван. — Не пишите больше! — попросил пришедший умоляюще. — Обещаю и клянусь! — торжественно произнес Иван. Клятву скрепили рукопожатием, и тут из коридора донеслись мягкие шаги и голоса. («Мастер и Маргарита», М. А. Булгаков)

Итак, неизвестный погрозил Ивану пальцем и прошептал: «Тсс!» Иван спустил ноги с постели и всмотрелся. С балкона осторожно заглядывал в комнату бритый, темноволосый, с острым носом, встревоженными глазами и со свешивающимся на лоб клоком волос человек примерно лет тридцати восьми. Убедившись в том, что Иван один, и прислушавшись, таинственный посетитель осмелел и вошел в комнату. Тут увидел Иван, что пришедший одет в больничное. На нем было белье, туфли на босу ногу, на плечи наброшен бурый халат. Пришедший подмигнул Ивану, спрятал в карман связку ключей, шепотом осведомился: «Можно присесть?» — и, получив утвердительный кивок, поместился в кресле. — Как же вы сюда попали? — повинуясь сухому грозящему пальцу, шепотом спросил Иван, — ведь балконные-то решетки на замках? — Решетки-то на замках, — подтвердил гость, — но Прасковья Федоровна — милейший, но, увы, рассеянный человек. Я стащил у нее месяц тому назад связку ключей и, таким образом, получил возможность выходить на общий балкон, а он тянется вокруг всего этажа, и, таким образом, иногда навестить соседа. — Раз вы можете выходить на балкон, то вы можете удрать. Или высоко? — заинтересовался Иван. — Нет, — твердо ответил гость, — я не могу удрать отсюда не потому, что высоко, а потому, что мне удирать некуда. — И после паузы он добавил: — Итак, сидим? — Сидим, — ответил Иван, вглядываясь в карие и очень беспокойные глаза пришельца. — Да… — тут гость вдруг встревожился, — но вы, надеюсь, не буйный? А то я, знаете ли, не выношу шума, возни, насилий и всяких вещей в этом роде. В особенности ненавистен мне людской крик, будь то крик страдания, ярости или иной какой-нибудь крик. Успокойте меня, скажите, вы не буйный? — Вчера в ресторане я одному типу по морде засветил, — мужественно признался преображенный поэт. — Основание? — строго спросил гость. — Да, признаться, без основания, — сконфузившись, ответил Иван. — Безобразие, — осудил гость Ивана и добавил: — А кроме того, что это вы так выражаетесь: по морде засветил? Ведь неизвестно, что именно имеется у человека, морда или лицо. И, пожалуй, ведь все-таки лицо. Так что, знаете ли, кулаками… Нет, уж это вы оставьте и навсегда. Отчитав таким образом Ивана, гость осведомился: — Профессия? — Поэт, — почему-то неохотно признался Иван. Пришедший огорчился. — Ох, как мне не везет! — воскликнул он, но тут же спохватился, извинился и спросил: — А как ваша фамилия? — Бездомный. — Эх, эх… — сказал гость, морщась. — А вам что же, мои стихи не нравятся? — с любопытством спросил Иван. — Ужасно не нравятся. — А вы какие читали? — Никаких я ваших стихов не читал! — нервно воскликнул посетитель. — А как же вы говорите? — Ну, что ж тут такого, — ответил гость, — как будто я других не читал? Впрочем… разве что чудо? Хорошо, я готов принять на веру. Хороши ваши стихи, скажите сами? — Чудовищны! — вдруг смело и откровенно произнес Иван. — Не пишите больше! — попросил пришедший умоляюще. — Обещаю и клянусь! — торжественно произнес Иван. Клятву скрепили рукопожатием, и тут из коридора донеслись мягкие шаги и голоса. («Мастер и Маргарита», М. А. Булгаков)

В небе моём, как на синем поле, Осыпаются грёзы, гаснет звезда. Все мои грёзы – сны, и не боле, И не свершаются никогда. Не каждая ива – плакучая ива, Не у каждой розы розовый цвет. Я знаю героев, бегущих трусливо, И дверь, на которой запоров нет. Ни страсти, ни пыл ничего не значат. Всё, что мы говорим, есть ложь. Сердце отноет. Глаза отплачут. А с голого разума что возьмёшь? (Г. Аполлинер, 1900, пер. М. Яснова)

В небе моём, как на синем поле, Осыпаются грёзы, гаснет звезда. Все мои грёзы – сны, и не боле, И не свершаются никогда. Не каждая ива – плакучая ива, Не у каждой розы розовый цвет. Я знаю героев, бегущих трусливо, И дверь, на которой запоров нет. Ни страсти, ни пыл ничего не значат. Всё, что мы говорим, есть ложь. Сердце отноет. Глаза отплачут. А с голого разума что возьмёшь? (Г. Аполлинер, 1900, пер. М. Яснова)

В небе моём, как на синем поле, Осыпаются грёзы, гаснет звезда. Все мои грёзы – сны, и не боле, И не свершаются никогда. Не каждая ива – плакучая ива, Не у каждой розы розовый цвет. Я знаю героев, бегущих трусливо, И дверь, на которой запоров нет. Ни страсти, ни пыл ничего не значат. Всё, что мы говорим, есть ложь. Сердце отноет. Глаза отплачут. А с голого разума что возьмёшь? (Г. Аполлинер, 1900, пер. М. Яснова)

В небе моём, как на синем поле, Осыпаются грёзы, гаснет звезда. Все мои грёзы – сны, и не боле, И не свершаются никогда. Не каждая ива – плакучая ива, Не у каждой розы розовый цвет. Я знаю героев, бегущих трусливо, И дверь, на которой запоров нет. Ни страсти, ни пыл ничего не значат. Всё, что мы говорим, есть ложь. Сердце отноет. Глаза отплачут. А с голого разума что возьмёшь? (Г. Аполлинер, 1900, пер. М. Яснова)

В небе моём, как на синем поле, Осыпаются грёзы, гаснет звезда. Все мои грёзы – сны, и не боле, И не свершаются никогда. Не каждая ива – плакучая ива, Не у каждой розы розовый цвет. Я знаю героев, бегущих трусливо, И дверь, на которой запоров нет. Ни страсти, ни пыл ничего не значат. Всё, что мы говорим, есть ложь. Сердце отноет. Глаза отплачут. А с голого разума что возьмёшь? (Г. Аполлинер, 1900, пер. М. Яснова)