Вариант 1 · Октябрь 2026

— Ну, Котик, сегодня ты играла, как никогда, — сказал Иван Петрович со слезами на глазах, когда его дочь кончила и встала. — Умри, Денис, лучше не напишешь. Все окружили её, поздравляли, изумлялись, уверяли, что давно уже не слыхали такой музыки, а она слушала молча, чуть улыбаясь, и на всей её фигуре было написано торжество. — Прекрасно! превосходно! — Прекрасно! — сказал и Старцев, поддаваясь общему увлечению. — Вы где учились музыке? — спросил он у Екатерины Ивановны. — В консерватории? — Нет, в консерваторию я ещё только собираюсь, а пока училась здесь, у мадам Завловской. — Вы кончили курс в здешней гимназии? — О нет! — ответила за неё Вера Иосифовна. — Мы приглашали учителей на дом, в гимназии же или в институте, согласитесь, могли быть дурные влияния; пока девушка растёт, она должна находиться под влиянием одной только матери. — А всё-таки в консерваторию я поеду, — сказала Екатерина Ивановна. — Нет, Котик любит свою маму. Котик не станет огорчать папу и маму. — Нет, поеду! Поеду! — сказала Екатерина Изановна, шутя и капризничая, и топнула ножкой. А за ужином уже Иван Петрович показывал свои таланты. Он, смеясь одними только глазами, рассказывал анекдоты, острил, предлагал смешные задачи и сам же решал их и всё время говорил на своём необыкновенном языке, выработанном долгими упражнениями в остроумии и, очевидно, давно уже вошедшем у него в привычку: большинский, недурственно, покорчило вас благодарю... Но это было не всё. Когда гости, сытые и довольные, толпились в передней, разбирая свои пальто и трости, около них суетился лакей Павлуша, или, как его звали здесь, Пава, мальчик лет четырнадцати, стриженый, с полными щеками. — А ну-ка, Пава, изобрази! — сказал ему Иван Петрович. Пава стал в позу, поднял вверх руку и проговорил трагическим тоном: — Умри, несчастная! И все захохотали. (А. П. Чехов. «Ионыч»)

— Ну, Котик, сегодня ты играла, как никогда, — сказал Иван Петрович со слезами на глазах, когда его дочь кончила и встала. — Умри, Денис, лучше не напишешь. Все окружили её, поздравляли, изумлялись, уверяли, что давно уже не слыхали такой музыки, а она слушала молча, чуть улыбаясь, и на всей её фигуре было написано торжество. — Прекрасно! превосходно! — Прекрасно! — сказал и Старцев, поддаваясь общему увлечению. — Вы где учились музыке? — спросил он у Екатерины Ивановны. — В консерватории? — Нет, в консерваторию я ещё только собираюсь, а пока училась здесь, у мадам Завловской. — Вы кончили курс в здешней гимназии? — О нет! — ответила за неё Вера Иосифовна. — Мы приглашали учителей на дом, в гимназии же или в институте, согласитесь, могли быть дурные влияния; пока девушка растёт, она должна находиться под влиянием одной только матери. — А всё-таки в консерваторию я поеду, — сказала Екатерина Ивановна. — Нет, Котик любит свою маму. Котик не станет огорчать папу и маму. — Нет, поеду! Поеду! — сказала Екатерина Изановна, шутя и капризничая, и топнула ножкой. А за ужином уже Иван Петрович показывал свои таланты. Он, смеясь одними только глазами, рассказывал анекдоты, острил, предлагал смешные задачи и сам же решал их и всё время говорил на своём необыкновенном языке, выработанном долгими упражнениями в остроумии и, очевидно, давно уже вошедшем у него в привычку: большинский, недурственно, покорчило вас благодарю... Но это было не всё. Когда гости, сытые и довольные, толпились в передней, разбирая свои пальто и трости, около них суетился лакей Павлуша, или, как его звали здесь, Пава, мальчик лет четырнадцати, стриженый, с полными щеками. — А ну-ка, Пава, изобрази! — сказал ему Иван Петрович. Пава стал в позу, поднял вверх руку и проговорил трагическим тоном: — Умри, несчастная! И все захохотали. (А. П. Чехов. «Ионыч»)

— Ну, Котик, сегодня ты играла, как никогда, — сказал Иван Петрович со слезами на глазах, когда его дочь кончила и встала. — Умри, Денис, лучше не напишешь. Все окружили её, поздравляли, изумлялись, уверяли, что давно уже не слыхали такой музыки, а она слушала молча, чуть улыбаясь, и на всей её фигуре было написано торжество. — Прекрасно! превосходно! — Прекрасно! — сказал и Старцев, поддаваясь общему увлечению. — Вы где учились музыке? — спросил он у Екатерины Ивановны. — В консерватории? — Нет, в консерваторию я ещё только собираюсь, а пока училась здесь, у мадам Завловской. — Вы кончили курс в здешней гимназии? — О нет! — ответила за неё Вера Иосифовна. — Мы приглашали учителей на дом, в гимназии же или в институте, согласитесь, могли быть дурные влияния; пока девушка растёт, она должна находиться под влиянием одной только матери. — А всё-таки в консерваторию я поеду, — сказала Екатерина Ивановна. — Нет, Котик любит свою маму. Котик не станет огорчать папу и маму. — Нет, поеду! Поеду! — сказала Екатерина Изановна, шутя и капризничая, и топнула ножкой. А за ужином уже Иван Петрович показывал свои таланты. Он, смеясь одними только глазами, рассказывал анекдоты, острил, предлагал смешные задачи и сам же решал их и всё время говорил на своём необыкновенном языке, выработанном долгими упражнениями в остроумии и, очевидно, давно уже вошедшем у него в привычку: большинский, недурственно, покорчило вас благодарю... Но это было не всё. Когда гости, сытые и довольные, толпились в передней, разбирая свои пальто и трости, около них суетился лакей Павлуша, или, как его звали здесь, Пава, мальчик лет четырнадцати, стриженый, с полными щеками. — А ну-ка, Пава, изобрази! — сказал ему Иван Петрович. Пава стал в позу, поднял вверх руку и проговорил трагическим тоном: — Умри, несчастная! И все захохотали. (А. П. Чехов. «Ионыч»)

— Ну, Котик, сегодня ты играла, как никогда, — сказал Иван Петрович со слезами на глазах, когда его дочь кончила и встала. — Умри, Денис, лучше не напишешь. Все окружили её, поздравляли, изумлялись, уверяли, что давно уже не слыхали такой музыки, а она слушала молча, чуть улыбаясь, и на всей её фигуре было написано торжество. — Прекрасно! превосходно! — Прекрасно! — сказал и Старцев, поддаваясь общему увлечению. — Вы где учились музыке? — спросил он у Екатерины Ивановны. — В консерватории? — Нет, в консерваторию я ещё только собираюсь, а пока училась здесь, у мадам Завловской. — Вы кончили курс в здешней гимназии? — О нет! — ответила за неё Вера Иосифовна. — Мы приглашали учителей на дом, в гимназии же или в институте, согласитесь, могли быть дурные влияния; пока девушка растёт, она должна находиться под влиянием одной только матери. — А всё-таки в консерваторию я поеду, — сказала Екатерина Ивановна. — Нет, Котик любит свою маму. Котик не станет огорчать папу и маму. — Нет, поеду! Поеду! — сказала Екатерина Изановна, шутя и капризничая, и топнула ножкой. А за ужином уже Иван Петрович показывал свои таланты. Он, смеясь одними только глазами, рассказывал анекдоты, острил, предлагал смешные задачи и сам же решал их и всё время говорил на своём необыкновенном языке, выработанном долгими упражнениями в остроумии и, очевидно, давно уже вошедшем у него в привычку: большинский, недурственно, покорчило вас благодарю... Но это было не всё. Когда гости, сытые и довольные, толпились в передней, разбирая свои пальто и трости, около них суетился лакей Павлуша, или, как его звали здесь, Пава, мальчик лет четырнадцати, стриженый, с полными щеками. — А ну-ка, Пава, изобрази! — сказал ему Иван Петрович. Пава стал в позу, поднял вверх руку и проговорил трагическим тоном: — Умри, несчастная! И все захохотали. (А. П. Чехов. «Ионыч»)

* * * Да не коснутся тьма и тлен Июньской розы на окне, Да будет улица светла, Да будет мир благословен И благосклонна жизнь ко мне, Как столько лет назад была! Как столько лет назад, когда Едва открытые глаза Не понимали, как им быть, В траву обрушилась вода, И с нею первая гроза Ещё училась говорить. Я в этот день увидел свет, Трава шумела за окном, Качаясь в пузырьках стекла, И стала на пороге лет С корзинами в руках, и в дом, Смеясь, цветочница вошла. Отвесный дождь упал в траву, И снизу ласточка взвилась, И этот день был первым днём Из тех, что чудом наяву Светились, как шары, дробясь В росе на лепестке любом. (А. А. Тарковский, 1933)

* * * Да не коснутся тьма и тлен Июньской розы на окне, Да будет улица светла, Да будет мир благословен И благосклонна жизнь ко мне, Как столько лет назад была! Как столько лет назад, когда Едва открытые глаза Не понимали, как им быть, В траву обрушилась вода, И с нею первая гроза Ещё училась говорить. Я в этот день увидел свет, Трава шумела за окном, Качаясь в пузырьках стекла, И стала на пороге лет С корзинами в руках, и в дом, Смеясь, цветочница вошла. Отвесный дождь упал в траву, И снизу ласточка взвилась, И этот день был первым днём Из тех, что чудом наяву Светились, как шары, дробясь В росе на лепестке любом. (А. А. Тарковский, 1933)

* * * Да не коснутся тьма и тлен Июньской розы на окне, Да будет улица светла, Да будет мир благословен И благосклонна жизнь ко мне, Как столько лет назад была! Как столько лет назад, когда Едва открытые глаза Не понимали, как им быть, В траву обрушилась вода, И с нею первая гроза Ещё училась говорить. Я в этот день увидел свет, Трава шумела за окном, Качаясь в пузырьках стекла, И стала на пороге лет С корзинами в руках, и в дом, Смеясь, цветочница вошла. Отвесный дождь упал в траву, И снизу ласточка взвилась, И этот день был первым днём Из тех, что чудом наяву Светились, как шары, дробясь В росе на лепестке любом. (А. А. Тарковский, 1933)

* * * Да не коснутся тьма и тлен Июньской розы на окне, Да будет улица светла, Да будет мир благословен И благосклонна жизнь ко мне, Как столько лет назад была! Как столько лет назад, когда Едва открытые глаза Не понимали, как им быть, В траву обрушилась вода, И с нею первая гроза Ещё училась говорить. Я в этот день увидел свет, Трава шумела за окном, Качаясь в пузырьках стекла, И стала на пороге лет С корзинами в руках, и в дом, Смеясь, цветочница вошла. Отвесный дождь упал в траву, И снизу ласточка взвилась, И этот день был первым днём Из тех, что чудом наяву Светились, как шары, дробясь В росе на лепестке любом. (А. А. Тарковский, 1933)

* * * Да не коснутся тьма и тлен Июньской розы на окне, Да будет улица светла, Да будет мир благословен И благосклонна жизнь ко мне, Как столько лет назад была! Как столько лет назад, когда Едва открытые глаза Не понимали, как им быть, В траву обрушилась вода, И с нею первая гроза Ещё училась говорить. Я в этот день увидел свет, Трава шумела за окном, Качаясь в пузырьках стекла, И стала на пороге лет С корзинами в руках, и в дом, Смеясь, цветочница вошла. Отвесный дождь упал в траву, И снизу ласточка взвилась, И этот день был первым днём Из тех, что чудом наяву Светились, как шары, дробясь В росе на лепестке любом. (А. А. Тарковский, 1933)