Пробный экзамен ЕГЭ

Русский язык

russian

ЕГЭ Русский язык

(1)Я исходил по Парижу десятки вёрст, нося в своей душе груз горького, подлого и страшного, и совершенно неожиданно доплёлся до Лувра. (2)Без малейшей нравственной потребности вошёл я в музей. (3)Машинально ходил туда и сюда, машинально смотрел на античную скульптуру, в которой ровно ничего не понимал, а чувствовал только усталость, шум в ушах и колотье в висках. (4)И вдруг, в полном недоумении, сам не зная почему, поражённый чем-то необычайным, непостижимым, я остановился перед Венерой Милосской.

(5)Я стоял перед ней, смотрел на неё и непрестанно спрашивал самого себя: «Что такое со мной случилось?» (6)Я спрашивал себя об этом с первого момента, как только увидел статую, потому что с этого же момента я почувствовал, что со мною случилась большая радость... (7)До сих пор я был похож (я так ощутил вдруг) вот на эту скомканную в руке перчатку. (8)Похожа ли она видом на руку человеческую? (9)Нет, это просто какой-то кожаный комок. (10)Но вот я дунул в неё, и она стала похожа на человеческую руку. (11)Что-то, чего я понять не мог, дунуло в глубину моего скомканного, измученного, искалеченного существа и выпрямило меня, мурашками оживающего тела пробежало там, где уже, казалось, не было чувствительности, заставило всего «хрустнуть» именно так, когда человек растёт, заставило также бодро проснуться и наполнило расширившуюся грудь, весь выросший организм свежестью и светом.

(12)Мне невозможно было даже мысли допустить, чтобы в эту минуту я мог подумать жить чем-нибудь таким, что составляло простую житейскую необходимость той поры, то есть того времени, когда я был скомканной перчаткой. (13)Опять позволить скомкать себя так, как это было час тому назад и всю жизнь до этого часа? (14)Нет, нет! (15)Я не мог даже есть, пить в этот день, до такой степени мне казалось это ненужным и обидным для того нового, что я бережно нёс в себе.

(16)С этого дня я почувствовал не то что потребность, а прямо необходимость, неизбежность самого, так сказать, безукоризненного поведения: сказать что-нибудь не то, что должно, хотя бы даже для того, чтобы не обидеть человека, смолчать о чём-нибудь нехорошем, затаив его в себе, сказать пустую, ничего не значащую фразу единственно из приличия, делать какое-нибудь дело, которое могло бы отозваться в душе малейшим стеснением или, напротив, могло малейшим образом стеснить чужую душу, теперь, с этого памятного дня, сделалось немыслимым. (17)Это значило потерять счастие ощущать себя человеком, которое мне стало знакомо и которое я не смел желать убавить даже на волосок. (18)Дорожа моей душевной радостью, я не решался часто ходить в Лувр и шёл туда только в таком случае, если чувствовал, что могу «с чистою совестью» принять в себя животворную тайну. (19)Обыкновенно я в такие дни просыпался рано, уходил из дому без разговоров с кем бы то ни было и входил в Лувр первым, когда ещё никого там не было.

(20) И как бы вы тщательно ни разбирали Венеру Милосскую с точки зрения «женской прелести», вы на каждом шагу будете убеждаться, что творец этого художественного произведения имел какую-то другую, высшую цель.

(21) Ему нужно было и людям своего времени, и всем векам, и всем народам вековечно и нерушимо запечатлеть в сердцах и умах огромную красоту человеческого существа, ознакомить человека — мужчину, женщину, ребёнка, старика — с ощущением счастия быть человеком, показать всем нам и обрадовать нас видимой для всех нас возможностью быть прекрасными — вот какая огромная цель владела его душой и руководила рукой.

(22) Он брал то, что для него было нужно, и в мужской красоте и в женской, ловя в этом только человеческое. (23)Из этого многообразного материала он создавал то истинное в человеке, что составляет смысл всей его работы, то, чего сейчас, сию минуту нет ни в ком, ни в чём и нигде, но что есть в то же время в каждом человеческом существе.

(По Г. И. Успенскому*)

* Глеб Иванович Успенский (1843-1902) — русский писатель и публицист, один из ведущих писателей-разночинцев.

(1)Прошли годы. (2)Предвидение Чинкова сбылось: они открыли узел золотоносных россыпей Территории с очень сложными условиями залегания и с богатым содержанием. (3)Для этого понадобились удача, кадры и ещё раз удача. (4)Для этого понадобились упорство, безжалостный, рисковый расчёт Чинкова. (5)Для этого понадобился свойственный сердечникам страх смерти перед рассветом у тех, кто вынес на себе тяжесть первых работ. (6)Для этого понадобились мозоли и пот работяг. (7)Что бы там ни было, но государство получило источник золота.

(8)Если была бы в мире сила, которая вернула бы всех, связанных с золотом Территории, погибших, затерявшихся на материке, ушедших в благополучный стандарт «жизни как все», - все они повторили бы эти годы. (9)Не во имя денег, так как они знали, что такое шальные деньги во время работы на Территории, даже не во имя долга, так как настоящий долг сидит в сущности человека, а не в словесных формулировках. (10)Не ради славы, а ради того непознанного, во имя чего зачинается и проходит жизнь каждого.

(11)Если бы они встретились, достаточно было бы просто сказать: «Помнишь?» (12)И углубиться в сладкую тяжесть воспоминаний, где смешаны реки, холмы, пот, холод, смерть, усталость, мечты и святое чувство нужной работы. (13)Вспомнить, как в минуту сомнения тебя поддерживали прошедшие годы, когда ты не дешевил, не тёк бездумной водичкой по подготовленным желобам, а знал грубость и красоту реального мира, жил, как положено жить мужчине и человеку. (14)Там ты научился искать человека не в гладком приспособленце, а в тех, кто пробует жизнь на своей неказистой шкуре. (15)Ты устоял против гипноза приобретательства и безопасных уютных истин, ты знаешь, что мир многолик и стопроцентная добродетель достигнута только в легендах, ты веруешь в грубую ярость твоей работы.

(16)День сегодняшний есть следствие дня вчерашнего, и причина грядущего дня создаётся сегодня.

(17)Если вы прилетите в Посёлок, главный центр Территории, на неделю, на месяц или даже на несколько месяцев, то вы так и не поймёте, чем люди здесь отличаются от тех, что остались в семнадцати лётных часах. (18)Но если душа ваша не очерствела, не обнищала, вы постоянно будете чувствовать, что нечто главное идёт мимо вас и оно не умещается ни в рассказы старожилов, ни в кадры слайдов, ни в записные книжки. (19)Возможно, это главное заключается в узкой полоске ослепительно лимонного цвета, которая отделяет хмурое небо от горизонта в закатный час. (20)У вас вдруг сожмётся сердце, и вы подумаете без всякой причины, что до сих пор жили не так, как надо. (21)Допускали компромиссы, когда надо было проявить твёрдость характера, за мелкими удобствами теряли главную цель, и подумаете: вдруг вы завтра умрёте и после вас не останется ничего.

(22)А теперь задайте себе вопрос: почему вас не было там и не ваше, а чьё-то другое лицо обжигал морозный февральский ветер?(23)Может быть, именно это поможет ответить на недовольство, которым мучаем мы себя во время бессонницы в серый предутренний час, когда светлеют окна, гаснут звёзды, а мир и людские души обнажены сном и тишиной.

(По О. М. Куваеву)

(1)Однажды вечером, подготовляясь к завтрашнему уроку по проклятой фортификации, Александров громко и злобно чертыхнулся:

— Нет, когда же я, чёрт побери, освоюсь с этой фортификационной путаницей, да будут прокляты и она, и полковник Колосов.

(2)Сосед его по койке, скромный, тихий, благовоспитанный Прибиль, сказал сочувственно:

— Послушайте-ка, друг Александров, не сердитесь на то, что я ввязываюсь не в свое дело. (3)Я уже давно замечаю, что у вас постоянные недоразумения с фортификацией. (4)Мне кажется, что я могу вам немножко помочь, если вы, конечно, позволите. (5)Всё дело в сущем пустяке, который можно в одну минуту удалить. (6)Вот, например, мой портсигар. (7)Предположим, что он вам очень понравился и вам хочется заказать мастеру совершенно точно такой же. (8)Что вы для этого делаете? (9)Вы приходите к мастеру и говорите: «Любезный мастер, сделайте мне хороший портсигар из карельской берёзы, шести дюймов в длину, четырёх в ширину и двух в толщину». (10)Не так ли? (11)Для того чтобы заказ лучше удержался в его памяти, вы можете взять листик бумаги, карандаш и линейку и начертить все размеры. (12)Ведь не придёт же вам в голову написать этот портсигар для мастера на полотне масляными красками, хотя вы и отличный художник? (13)Вы смотрите на фортификационные чертежи как на стереометрию, а они только планиметрия.

(14)На другой же день, во время очередной репетиции, Александров дал своим сокурсникам небольшое представление.

— (15)Александров! — вызвал его своим бесцветным голосом полковник, у которого и глаза, и перо, казалось, уже готовились поставить привычную единицу, — потрудитесь начертить двойной траверс и указать все его размеры.

(16)Александров подошёл к доске, вынул из кармана тщательно очищенный по колосовской манере мелок, завёрнутый аккуратно в чистую белую бумагу, и совершенно колосовским, стеклянным голосом громко объявил:

— Двойной траверс.

(17)Он чертил замечательно скоро и уверенно. (18)Окончив чертёж и подписав все цифры, Александров со спокойной отчётливостью назвал все линии и все размеры, не произнеся ни одного лишнего слова, не сделав ни одного ненужного движения, спрятал мелок в карман и по-строевому вытянулся, глядя в холодные глаза полковника.

(19)Колосов помолчал. (20)Впервые юнкера увидели на его каменном лице что-то похожее на удивление.

— (21)Гм. (22)Теперь вы меня поставили в очень неудобное положение. (23)Поставить вам двенадцать я не могу, ибо это знак абсолютного совершенства, какого в мире не существует. (24)Одиннадцать — это самый высший балл, на который знаю фортификацию только я. (25)Поэтому не обижайтесь, что на этот раз я поставлю вам только десять. (26)Можете сесть.

(27)Это была большая победа, окрылившая Александрова. (28)После неё он сделался лучшим фортификатором во всём училище и всегда говорил, что фортификация — простейшая из военных наук.

(По А. И. Куприну)

(1)Трудно во всемирной литературе найти двух художников, у которых отношение к жизни было бы до такой степени противоположно, как у Толстого и у Достоевского&hellip;

(2)Вводит нас в жизнь Достоевский. (3)Перед нами жуткая, безгласная пустота, как будто из века ещё не знавшая света&hellip; (4)И средь пустоты этой, в муках недовершённости, дёргаются и корчатся странные, тёмные, одинокие существа, которым имя – люди. (5)Жизнь каждого только в нём самом, все силы ушли в глубь души, на стремление согласовать и соединить то, что внутри&hellip;

(6)И в неотвратимой неизбежности этих мук человек находит, наконец, своеобразный выход: броситься навстречу мукам, целиком отдаться им, растерзать душу смертными противоречиями. (7)В этом – сладко пронзающее душу сладострастие, грозная радость, тёмная, как кровь. (8)Человеку открывается красота и счастье страдания, он начинает любить скорбь и жаждать мучения&hellip;

(9)И против Достоевского – Толстой. (10)Светлый и ясный, как дитя, идёт он через жизнь и знать не хочет никакого трагизма. (11)Душа тесно сливается с радостною жизнью мира. (12)Всюду вокруг эта близкая, родная душа, единая жизнь – в людях, в животных, даже в растениях – «веселы были растения», даже в самой земле: «земля живёт несомненною, живою, тёплою жизнью, как и все мы, взятые от земли». (13)Не разумом, не умственным путём познаёт Толстой это единство, а проникновением другого рода, несравненно более полным и глубоким, чем проникновения разума. (14)И в чудесном этом единении бледнеет, как-то странно теряет свою жгучую важность ряд вопросов, тяжко мучающих душу Достоевского, – вопросов о бессмертии, о Боге&hellip;

(15)И крепко, всей душою, всем существом своим Толстой знает, что человек сотворён для счастья, что человек может и должен быть прекрасен и счастлив на земле. (16)Достоевский этого не знает. (17)Не знает, кажется, и никто из нас&hellip;

18)Трудно себе представить живого человека, у которого лежала бы душа одновременно к Достоевскому и Толстому. (19)Мне кажется, на это способен только «любитель литературы», для кого глубочайшие искания и нахождения человеческого духа лишь предмет эстетических эмоций. (20)Всякий, конечно, «отдаст должное» гению обоих. (21)Но кому дорог Толстой, тому чужд будет Достоевский; кому близок Достоевский, тот равнодушен будет к Толстому&hellip; (22)И иначе не может быть: вместить и Достоевского, и Толстого невозможно – так полно и решительно исключают они друг друга, так враждебно для одного всё то, что дорого для другого.

(По В. В. Вересаеву)

(1)Для того, чтобы общение с людьми не было страданием для тебя и для них, не вступай в общение с людьми, если не чувствуешь любви к ним.

(2)Без любви можно обращаться только с вещами: без любви можно рубить деревья, делать кирпичи, ковать железо, но с людьми нельзя обращаться без любви, так же как нельзя обращаться с пчелами без осторожности. (3)Свойство пчел таково, что если станешь обращаться с ними без осторожности, то им повредишь и себе. (4)То же с людьми.

(5)Не чувствуешь любви к людям — сиди смирно, занимайся собой, вещами, чем хочешь, но только не людьми. (6)Только начни обращаться с людьми без любви — и в один миг станешь не человеком, а зверем: и людям повредишь и себя замучаешь.

(7)Если ты обижен человеком, то на обиду ты можешь отвечать, как собака, как корова, как лошадь: либо бежать от обидчика, если обидчик сильнее тебя, либо огрызаться, бодаться, брыкаться. (8)А можешь отвечать на обиду как разумный человек — можешь сказать себе: человек этот обидел меня, это его дело; мое же дело — делать то, что я считаю хорошим: делать ему то, чего я себе желаю.

(9)Когда видишь людей, всегда всем недовольных, всех и все осуждающих, хочется сказать им: «Ведь вы не затем живете, чтобы понять нелепость жизни, осудить ее, посердиться и умереть. (10)Не может этого быть. (11)Подумайте: не сердиться вам надо, не осуждать, а трудиться, чтобы исправить то дурное, которое вы видите.

(12)Устранить же то дурное, которое вы видите, вы можете никак не раздражением, а только тем чувством доброжелательства ко всем людям, которое всегда живет в вас и которое вы сейчас же почувствуете, как только перестанете заглушать его».

(13)Надо привыкать к тому, чтобы быть недовольным другим человеком только так же, как бываешь недоволен собой. (14)Собой бываешь недоволен только так, что недоволен своим поступком, но не своей душой. (15)Так же надо быть и с другим человеком: осуждать его поступки, а его любить.

(16)Для того, чтобы не делать ближнему своему дурного — любить его, нужно приучать себя не говорить ни ему, ни о нем дурного, а для того, чтобы приучить себя к этому, надо приучить себя не думать о нем дурного, не допускать в свою душу чувство недоброжелательства даже в мыслях.

(17)Можешь ли ты сердиться на человека за то, что у этого человека гнойные раны? (18)Он не виноват, что вид его ран тебе неприятен. (19)Точно так же относись и к чужим порокам.

(20)Но ты скажешь, что у человека есть разум для того, чтобы он мог сознавать и исправлять свои пороки. (21)Это верно. (22)Стало быть, и у тебя есть разум, и ты можешь обсудить то, что тебе не сердиться надо на человека за его пороки, а, напротив, постараться разумным и добрым обхождением без гнева, нетерпения и надменности пробудить в человеке его совесть.

(23)Есть такие люди, что любят быть сердитыми. (24)Они всегда чем-нибудь заняты и всегда рады случаю оборвать, обругать того, кто к ним обратится за каким-нибудь делом. (25)Такие люди бывают очень неприятны. (26)Но надо помнить, что они очень несчастны, не зная радости доброго расположения духа, и потому надо не сердиться на них, а жалеть их.

(По Л. Н. Толстому)

Лев Николаевич Толстой (1828-1910) — всемирно известный русский писатель, мыслитель и просветитель.

Эта заметка предназначалась для газеты, которую в 1924 году
Союз писателей решил выпустить к 125-летию со дня
рождения А. С. Пушкина. Опубликована лишь в 1962 году.

(1)Сто двадцать пять лет — очень немного на весах истинного искусства. (2)За такое короткое время можно, однако, успеть повернуться спиной к своему собственному восторгу и поставить над вчерашним днём подлинного искусства вопросительный знак.

(3)Мы призваны, — согласились, — и я в том числе, — писать о гении. (4)Писать — значит судить. (5)Подлежит ли гений суду? (6)Возможна ли канцелярская бумага, посланная Александру Сергеевичу Пушкину с требованием немедленно пересмотреть «Бориса Годунова» и выкинуть из этой книги всё, что я не понимаю или с чем не согласен?

(7)Ответ ясен. (8)Итак, можно написать только, что дал он тебе и что ты взял от него, — и, пожалуй, ещё: сохранил ли до сего дня?

(9)Да, сохранил.

(10)Почему этот гений — не страшен? (11)Без молний и громов, без режущего глаза блеска? (12)Когда я думаю о Пушкине, немедленно и отчётливо представляется мне та Россия, которую я люблю и знаю. (13)Я знаю его с той поры, как начал читать. (14)Лет семи, в гостях, я уединился с книгой Пушкина, прочёл «Руслана и Людмилу», и у меня до сего времени, несмотря на тот бессильный читательский возраст, остаётся ясное сознание, что я очень хорошо понимал всё, что читал у Пушкина — в первый раз. (15)Путь воплощения строк в образы, а образов — в подлинную действительность был краток, мгновенен и оставил сознание не чтения, а переживания.

(16)Так было и дальше. (17)Входя в книги Пушкина, я переживал всё, что было написано в них, с простотой летнего дня и со всей сложностью человеческой души. (18)Так полно переложить в свои книги самого себя, так лукаво, с такой подкупающей, прелестной улыбкой заставить книгу обернуться Александром Сергеевичем — мог только он один. (19)Я слышал, что где-то в воздухе одиноко бродит картинный вопрос: «Современен ли Пушкин?» (20)То есть: «Современна ли природа? (21)Страсть? (22)Чувства? (23)Любовь? (24)Современны ли люди вообще?» (25)Пусть ответят те, кто заведует отделом любопытных вопросов. (26)Теперь, когда «искусство» приняло форму футбольных мячей, перебрасываемых с задней мыслью, Пушкин представляется мне таким, как он стоит на памятнике и взглядом настоящего, большого, а потому и доброго человека смотрит на русский мир, задумывая поэтическое создание с трепетом и тоской при мысли, какой гигантский труд предстоит совершить ему, потому что нужно работать, работать и работать для того, чтобы хаотическая пыль непосредственного видения слеглась в ясный и великий пейзаж.

(27)P. S. А. С. Пушкин знал, что такое искусство.

(По А. С. Грину)

Александр Степанович Грин (1880–1932 гг.) — русский писатель, автор философско-психологических произведений с элементами фантастики. В числе самых известных его книг — «Бегущая по волнам» и «Алые паруса».

(1)В эту ночь снились мне безобразнейшие сны. (2)Немудрено: весь вечер давили меня воспоминания о каторжных годах моей школьной жизни, и я не мог от них отвязаться. (3)Меня сунули в эту школу мои дальние родственники, от которых я зависел и о которых с тех пор не имел никакого понятия, — сунули сиротливого, уже забитого их попрёками, уже задумывающегося, молчаливого и дико на всё озиравшегося. (4)Товарищи встретили меня злобными и безжалостными насмешками за то, что я ни на кого из них не был похож. (5)Но я не мог насмешек переносить; я не мог так дёшево уживаться, как они уживались друг с другом. (6)Я возненавидел их тотчас и заключился от всех в пугливую, уязвлённую и непомерную гордость. (7)Грубость их меня возмутила. (8)Они цинично смеялись над моим лицом, над моей мешковатой фигурой; а между тем какие глупые у них самих были лица! (9)В нашей школе выражения лиц как-то особенно глупели и перерождались. (10)Сколько прекрасных собой детей поступало к нам. (11)Через несколько лет на них и глядеть становилось противно. (12)Ещё в шестнадцать лет я угрюмо на них дивился; меня уж и тогда изумляли мелочь их мышления, глупость их занятий, игр, разговоров. (13)Они таких необходимых вещей не понимали, такими внушительными, поражающими предметами не интересовались, что поневоле я стал считать их ниже себя. (14)Не оскорблённое тщеславие подбивало меня к тому, и, ради бога, не вылезайте ко мне с приевшимися до тошноты казёнными возражениями, что я только мечтал, а они уж и тогда действительную жизнь понимали. (15)Ничего они не понимали, никакой действительной жизни, и, клянусь, это-то и возмущало меня в них наиболее. (16)Напротив, самую очевидную, режущую глаза действительность они принимали фантастически глупо и уже тогда привыкли поклоняться одному успеху. (17)Над всем, что было справедливо, но унижено и забито, они жестокосердно и позорно смеялись. (18)Чин почитали за ум; в шестнадцать лет уже толковали о тёплых местечках. (19)Конечно, много тут было от глупости, от дурного примера, беспрерывно окружавшего их детство и отрочество. (20)Развратны они были до уродливости. (21)Разумеется, и тут было больше внешности, больше напускной циничности; разумеется, юность и некоторая свежесть мелькали и в них даже из-за разврата; но непривлекательна была в них даже и свежесть и проявлялась в каком-то ёрничестве. (22)Я ненавидел их ужасно, хотя, пожалуй, был их же хуже. (23)Они мне тем же платили и не скрывали своего ко мне омерзения. (24)Но я уже не желал их любви; напротив, я постоянно жаждал их унижения. (25)Чтоб избавить себя от их насмешек, я нарочно начал как можно лучше учиться и пробился в число самых первых. (26)Это им внушило некоторое почтение. (27)К тому же все они начали помаленьку понимать, что я уже читал такие книги, которых они не могли читать, и понимал такие вещи (не входившие в состав нашего специального курса), о которых они и не слыхивали. (28)Дико и насмешливо смотрели они на это, но нравственно подчинялись, тем более что даже учителя обращали на меня внимание по этому поводу. (29)Насмешки прекратились, но осталась неприязнь, и установились холодные, натянутые отношения. (30)Под конец я сам не выдержал: с летами развивалась потребность в людях, в друзьях. (31)Я попробовал было начать сближаться с иными; но всегда это сближение выходило неестественно и так само собой и оканчивалось. (32)Был у меня раз как-то и друг. (33)Но я уже был деспот в душе; я хотел неограниченно властвовать над его душой; я хотел вселить в него презрение к окружавшей его среде; я потребовал от него высокомерного и окончательного разрыва с этой средой. (34)Я испугал его своей дружбой; я доводил его до слёз, до судорог; он был наивная и отдающаяся душа; но когда он признал моё первенство, я тотчас же возненавидел его и оттолкнул от себя, — точно он и нужен был мне только для одержания над ним победы, для одного его подчинения. (35)Но всех я не мог победить; мой друг тоже ни на одного из них не был похож и составлял самое редкое исключение. (36)Первым делом моим по выходе из школы было оставить ту специальную службу, к которой я предназначался, чтобы все нити порвать&hellip;

(По Ф. М. Достоевскому)

(1)Удивительная работа — воспоминания. (2)Мы вспоминаем нечто по совершенно неизвестной нам причине. (3)Скажите себе: «Вот сейчас я вспомню что-нибудь из детства». (4)Закройте глаза и скажите это. (5)Вспомнится нечто совершенно непредвиденное вами. (6)Участие воли здесь исключено. (7)Картина зажигается, включённая какими-то инженерами позади вашего сознания...

(8)Когда я начал учиться в гимназии, мне было лет одиннадцать. (9)Всего одиннадцать лет отделяли меня от моего несуществования в мире, и уже я был в форменной фуражке, в тужурке!, в кожаном поясе с металлической бляхой посередине живота. (10)Уже я стоял перед географической картой двух полушарий, смотрел на лиловые многоугольники колоний, на раковину Мадагаскара, читал и понимал слово «Великобритания».. (11)Уже я писал готические немецкие буквы, уже думал о героях истории, которые были до меня — до моих одиннадцати лет. (12)Как я воспринимал то обстоятельство, что я живу ещё немного, начал жить ещё совсем недавно? (13)Я этого обстоятельства вообще не воспринимал. (14)Скорее, другие мне говорили, что я маленький. (15)Сам я этого не чувствовал, об этом не размышлял. (16)Я не думал о том, что можно быть каким-нибудь другим, кроме того, кем я был. (17)Если мне хотелось быть взрослым, то я думал не о физических изменениях, а только о тех возможностях, которые даны взрослому: не готовить уроки, есть сколько хочешь пирожных. (18)Я был человек, просто человек, не зная о себе, что я маленький, что только недавно явился в мир, что расту, узнаю, постигаю и тому подобное. (19)Именно — я был просто человек...

(20)Я думал, что после окончания гимназии я куплю велосипед и совершу на нём поездку по Европе. (21)Первая война ещё не начиналась, ещё всё было очень старинно: солдаты в чёрных мундирах с красными погонами, зверинец на Куликовом поле с одним львом, говорящая голова в зеркальном ящике в балагане. (22)Ещё бывала первая любовь, когда девочка смотрела на тебя с балкона, и ты думал, не уродлив ли ты. (23)Ещё отец девочки, моряк в парадном мундире, гремя палашом, шёл тебе навстречу и отвечал тебе на поклон, отчего ты бежал во весь дух, обезумевший от счастья. (24)Ещё продавали из-за зелёного прилавка квас по две копейки за стакан, и ты возвращался после игры в футбол, неся в ушах звон мяча.

(25)Я не купил велосипеда и не совершил путешествия по Европе. (26)Горел Верден, Реймский собор, в котором в своё время бракосочеталась с французским королём дочь Ярослава Мудрого. (27)Появились первые танки, и впервые аэропланы стали сбрасывать бомбы. (28)Однако в музеях по-прежнему висели необыкновенные картины, прекрасные, как деревья на закате. (29)Во сне я иногда вижу своё пребывание в Европе, которого никогда не было. (30)Чаще всего мне снится Краков в виде стены, идущей кверху вдоль дороги, — старой стены, с которой свисают растения, стучащие по ней ветками и шелестящие цветами...

(31)Я ещё люблю вспоминать. (32)Я мало что знаю о жизни. (33)Мне больше всего нравится, что в ней есть звери, большие и маленькие, что в ней есть звёзды, выпукло и сверкающе смотрящие на меня с ясного неба, что в ней есть деревья, прекрасные, .. как картины, и ещё многое и многое...

(34)Какая чудесная вещь — свобода воспоминаний! (35)Какая прелесть в том что они появляются как им угодно и никак мы не можем заставить себя вспомнить именно это, а не другое. (36)Разумеется, есть точная закономерность этого возникновения, но — увы — мы её никогда не поймём.

(По Ю. К. Олеше*) 

* Юрий Карлович Олеша (1899-1960) — русский советский писатель, поэт, драматург, журналист, киносценарист.

(1)По приходе в Портсмут фрегат втянули в гавань, а людей перевели на старый корабль, стоящий в порту праздно и назначенный для временного помещения команд. (2)Там поселились и мы. (З)Я уехал в Лондон.

(4)Мне хотелось путешествовать не официально, не приехать и «осматривать», а жить и смотреть на всё, не задавая себе утомительных уроков осматривать ежедневно по стольку-то улиц, музеев, зданий, церквей. (5)От такого путешествия остаётся в голове хаос улиц, памятников, да и то ненадолго.

(6)Вообще, большая ошибка - стараться собирать впечатления: получишь чего не надо, а что надо, то ускользяёт (7)Если путешествуешь не для специальной цели, нужно, чтобы впечатления нежданно и незвано сами собирались в душу. (8)Оттого я довольно равнодушно пошёл вслед за другими в Британский музей. (9)Мы целое утро осматривали древности, этрусские, египетские и другие залы, потом змей, рыб, насекомых - почти всё то, что есть и в Петербурге, в Вене, в Мадриде. (10)Оттого меня тянуло всё на улицу: хотелось побродить не между мумиями, а среди живых людей.

(11)Я с неиспытанным наслаждением вглядывался во всё, заходил в магазины, заглядывал в дома, уходил в предместья, на рывки, смотрел на всю толпу и на каждого встречного отдельно. (12)Чем смотреть на сфинксов и обелиски, мне больше нравится простоять целыи час на перекрестке и смотреть, как встретятся два англичанина, осведомятся взаимно о здоровье и пожелают друг другу всякого благополучия; смотреть на их походку и эту важность до комизма на лице, выражение глубокого уважения к самому себе, некоторого презрения или по крайней мере холодности к другому, но благоговения к толпе, то есть обществу. (13)С любопытством смотрю, как столкнутся две кухарки с корзинами на плечах, как несётся нескончаемая двойная, тройная цепь экипажей, подобно реке, как из неё с неподражаемою ловкостью вывернется один экипаж и сольётся с другою нитью или как вся эта цепь мгновенно онемеет, лишь только полисмен с тротуара поднимет руку.

(14)В тавернах, в театрах - везде пристально смотрю, как и что делают, как веселятся, едят, пьют; слежу за мимикой, ловлю эти неуловимые звуки языка, которым должен объясняться с грехом пополам, благословляя судьбу что когда-то учился ему. (15)Да, путешествовать с наслаждением и с пользой - значит пожить в стране и хоть немного слить свою жизнь с жизнью народа, который хочешь узнать: тут непременно проведёшь параллель, которая и есть искомый результат путешествия. (16)Это вглядывание, вдумыванье в чужую жизнь, в жизнь ли целого народа или одного человека отдельно, даёт наблюдателю такой общечеловеческий и частный урок, какого ни в книгах, ни в каких школах не отыщешь. (17)Недаром ещё у древних необходимым условием усовершенствованного воспитания считалось путешествие.

(По И. А. Гончарову)

(1)Мама и Серёжа долго спорили.

— (2)Все наши знакомые дамы так сделали, — говорила мама. — (3)И я так сделаю.

— (4)Нет, мама, — возражал Серёжа, — ты так не должна делать.

— (5)Почему я не должна, если другие делают? — спрашивала мама.

— (6)Они не хорошо делают, — спорил Серёжа, — и я не хочу, чтобы ты это сделала.

— (7)Да это — не твоё дело, Серёжа! — говорила мама, досадливо краснея. (8)Тогда Серёжа принимался плакать. (9)Мама стыдила:

— Четырнадцатилетний мальчик, а плачешь, как совсем маленький.

(10)И так продолжалось несколько дней, — всё из-за кольца обручального. (11)Мама хотела его пожертвовать в пользу раненых. (12)Говорила Серёже:

— Так все делают. (13)Из этого большие деньги можно собрать.

(14)Серёжа настойчиво требовал, чтобы его мама так не делала.

— (15)Папа сражается, а ты его кольцо отдашь! — кричал он.

— (16)Пойми, для раненых, — уговаривала мать.

— (17)Отдай что-нибудь другое, а не кольцо обручальное, — говорил Серёжа. — (18)Деньгами дай.

(19)Мать пожимала плечами.

— (20)Серёжа, ты знаешь, у нас не так много денег. (21)Штабс-капитанское жалованье, — на него не раскутишься.

— (22)Не покупай яблок, накопишь побольше, чем за колечко дадут; да и мало ли на чём можно сберечь!

(23) Каждый раз, когда мама уходила, Серёжа решительно говорил ей:

— Мама, без кольца не смей приходить.

(24) Наконец, решили написать отцу, — как он скажет, так и сделать. (25)Мама написала, а Серёжа в своём письме отцу ничего о кольце не писал: что-то скажет сам папа?

(26)Перестали спорить. (27)Но Серёжа всё посматривал на мамины руки: блестит колечко? (28)Блестит, — и успокоится Серёжа.

(29)Прошло несколько дней, пришли ответы из армии от Серёжина отца и Серёже, и маме. (ЗО)Серёжа своё письмо распечатал, а читать не может: сердце бьётся от нетерпения узнать, что в том письме написано, которое мама читает. (31)Мама письмо прочла, обрадовалась, улыбнулась.

— (32)Папа согласен.

(ЗЗ)Покраснел Серёжа, стоит потупясь.

— (34)Вот, читай сам, — говорит мама.

(35)Серёжа читает: «Насчёт кольца делай, как хочешь. (36)Дело, конечно, не в кольце, я знаю, что ты меня любишь, ты обо мне тоже знаешь, а всё остальное — ерунда, не суть важно».

(37)Серёжа прочёл, улыбнулся. (38)Спросил:

— Тебе, мама, этого достаточно?

(39)Мама слегка повела плечом, сказала:

— Ну вот видишь, папа согласен.

— (40)А ты, мама, умеешь между строчек читать? — спросил Серёжа. — (41)Невесело было папе тебе так писать о колечке. (42)Он своё носит, не снимает.

(43)Мама покраснела, но всё-таки спорила:

— Да ведь согласился же папа!

— (44)Мама, пойми, — убеждающим голосом говорил Серёжа, — ведь если и кольцо, и всякая памятная вещь — ерунда, не суть важно, то подумай, что же в душе-то у человека должно быть! (45)Милая была вещичка, памятная, — ерунда! (46)Хороший был собор в Реймсе, — не суть важно!

— (47)Серёжа, — строго сказала мама, — нельзя сравнивать: там всенародная святыня, много поколений&hellip;

— (48)Мама! — воскликнул Серёжа, перебивая её, — то для всех свято, а это св только для нас, но свято, свято! (49)Если в каждом доме нет святого, заветного, так как же оно для всего народа вырастет, из чего? (50)Всё — ерунда, не суть важно, из чего же большое, великое накопится! (51)Ты думаешь, когда папа это писал, что чувствовал?

— (52)Что чувствовал! — нерешительно сказала мама. — (бЗ)Чувствовал, что я раненых&hellip;

— (54)Нет, мама, — горячо говорил Серёжа, — очень ему горько было. (55)Шутлив слова писал нарочно, чтобы не показать тебе, и другим не показать. (56)Пойд~ в сражение, подумает: ну, что ж, у вдовы моего колечка не будет, кто-нибудь наден ей на пальчик другое.

(57) Мама вскрикнула:

— Серёжка, противный, не смей так говорить!

(58) И заплакала горько. (59)Серёжа стоял перед нею на коленях, целовал её руку где ещё блестело обручальное, и говорил:

— (60)Мама, милая, мы сбережём для раненых на другом. (61)Можно вместо белого хлеба есть чёрный, не покупай мне новых башмаков, я дома босиком ходить буду; можно мало ли какой расход сократить, но колечка не смей отдавать.

— (62)Хорошо, не отдам, — тихо сказала мама. — (бЗ)Только о раненых надо же подумать?

— (64)Подумаем, мама, — весело сказал Серёжа.

(65)Сберегли колечко для себя, сберегли для раненых на другом. (66)Мама с Серёжею сильно сократили все свои расходы, и каждый месяц удавалось им немало отдавать на раненых.

(67)Маленькая, домашняя святыня теплилась на маминой руке, радовала Серёжу и утешала его за маленькие лишения. (68)В уюте милых комнат босые Серёжины ноги светились, как восковые свечи, и радовали маму.

(69)А отцу мама и Серёжа написали в тот же вечер, что с колечком передумали и не отдадут его ни за что.

(По Ф. К. Сологубу*)

*Фёдор Кузьмич Сологуб (1863-1927) — русский поэт, писатель, драматург, публицист.

Анна Павловна, прикрыв одной рукой глаза от солнца, другой указывала сыну попеременно на каждый предмет. — (2)Погляди-ка, — говорила она, — какой красотой бог одел поля наши! (3)Вон с тех полей одной ржи до пятисот четвертей соберём; а вон и пшеничка есть, и гречиха. (4)А лес-то как разросся!

(5)Дровец с своего участка мало-мало на тысячу продадим. (6)А дичи, дичи что! (7)И ведь всё это твоё, милый сынок: я только твоя приказчица. (8)Погляди-ка, озеро: что за великолепие! (9)Рыба так и ходит! (10)Вон твои коровки и лошадки пасутся. (11)Здесь ты один всему господин, а там, может быть, всякий станет помыкать тобой. (12)А ты хочешь бежать от такой благодати&hellip; (13)Останься! (14)Александр молчал. — (15)Да ты не слушаешь, — сказала она. — (16)Куда это ты так пристально загляделся? (17)Он молча и задумчиво указал рукой вдаль.

(18)Там, между полей, змеёй вилась и убегала за лес дорога в обетованную землю, в Петербург. (19)Анна Павловна молчала несколько минут, чтоб собраться с силами. — (20)Так вот что! — проговорила она уныло. — (21)Ну, мой друг, поезжай, уж если тебя так тянет отсюда: я не удерживаю! (22)По крайней мере не скажешь, что мать заедает твою молодость и жизнь.

(23)Бедная мать! (24)Вот тебе и награда за твою любовь! (25)Того ли ожидала ты? (26)В том-то и дело, что матери не ожидают наград. (27)Мать любит без толку и без разбору. (28)Велики вы, славны, красивы, горды, переходит имя ваше из уст в уста, гремят ваши дела по свету — голова старушки трясётся от радости, она плачет, смеётся и молится долго и жарко. (29)А сынок большею частью и не думает поделиться славой с родительницею. (30)Нищи ли вы духом и умом, отметила ли вас природа клеймом безобразия, точит ли жало недуга ваше сердце или тело, наконец, отталкивают вас от себя люди и нет вам места между ними — тем более места в сердце матери.

(31)Она сильнее прижимает к груди неудавшееся чадо и молится ещё долее и жарче. (32)Как назвать Александра бесчувственным за то, что он решился на разлуку? (33)Ему было двадцать лет. (34)Жизнь с пелёнок ему улыбалась; мать лелеяла и баловала его; нянька всё пела ему над колыбелью, что он будет ходить в золоте и не знать горя; профессора твердили, что он пойдёт далеко.

(35)О горе, слезах, бедствиях он знал только по слуху. (36)От этого будущее представлялось ему в радужном свете. (37)Его что-то манило вдаль, но что именно — он не знал. (38)Там мелькали обольстительные призраки, слышались смешанные звуки — то голос славы, то любви: всё это приводило его в сладкий трепет. (39)Ему скоро тесен стал домашний мир. (40)Природу, ласки матери, благоговение няньки и всей дворни, мягкую постель, вкусные яства — все эти блага, которые так дорого ценятся на склоне жизни, он весело менял на неизвестное, полное увлекательной и таинственной прелести.

(41)Даже любовь Софьи, первая, нежная и розовая любовь, не удерживала его. (42)Что ему эта любовь? (43)Он мечтал о колоссальной страсти, которая не знает никаких преград и свершает громкие подвиги. (44)Мечтал он и о пользе, которую принесёт отечеству. (45)Он прилежно и многому учился. (46)В аттестате его сказано было, что он знает с дюжину наук да с полдюжины древних и новых языков. (47)Но более всего он мечтал о славе писателя. (48)Стихи его удивляли товарищей. (49)Перед ним расстилалось множество путей, и один казался лучше другого. (50)Он не знал, на который броситься. (51)Как же ему было остаться? (52)Мать желала — это опять другое и очень естественное дело.

(53)В сердце её отжили все чувства, кроме одного — любви к сыну, и оно жарко ухватилось за этот последний предмет. (54)Уж давно доказано, что женское сердце не живёт без любви. (55)Александр был избалован, но не испорчен домашнею жизнью. (56)Любовь матери и поклонение окружающих подействовали только на добрые его стороны, развили в нём сердечные склонности, поселили ко всему доверчивость до излишества. (57)Это же самое, может быть, расшевелило в нём и самолюбие; но ведь самолюбие само по себе только форма; всё будет зависеть от материала, который вольёшь в неё. (58)Гораздо более беды для него было в том, что мать его, при всей своей нежности, не могла дать ему настоящего взгляда на жизнь и не приготовила его на борьбу с тем, что ожидало его и ожидает всякого впереди.

(59)Нужно было даже поменьше любить его, не думать за него ежеминутно, не отводить от него каждую заботу и неприятность, чтоб дать ему самому почувствовать приближение грозы, справиться со своими силами и подумать о своей судьбе — словом, узнать, что он мужчина. (60)Где же было Анне Павловне понять всё это и особенно выполнить? (61)Читатель видел, какова она. (62)Не угодно ли посмотреть ещё? (68)Она уже забыла сыновний эгоизм. (64)Александр Фёдорыч застал её за вторичным укладыванием белья и платья. (65)В хлопотах и дорожных сборах она как будто совсем не помнила горя.

(По И. А. Гончарову*)

Иван Александрович Гончаров (1812-1891) — русский писатель и литературный критик.

(1)Счастлив путник, который после длинной, скучной дороги с её холодами, слякотью, грязью, невыспавшимися станционными смотрителями, бряканьями колокольчиков, починками, перебранками, ямщиками, кузнецами и всякого рода дорожными подлецами видит наконец знакомую крышу с несущимися навстречу огоньками, и предстанут пред ним знакомые комнаты, радостный крик выбежавших навстречу людей, шум и беготня детей и успокоительные тихие речи, прерываемые пылающими лобзаниями, властными истребить всё печальное из памяти. (2)Счастлив семьянин, у кого есть такой угол, но горе холостяку!

(3)Счастлив писатель, который мимо характеров скучных, противных, поражающих печальною своею действительностью, приближается к характерам, являющим высокое достоинство человека, который из великого омута ежедневно вращающихся образов избрал одни немногие исключения, который не изменял ни разу возвышенного строя своей лиры, не ниспускался с вершины своей к бедным, ничтожным своим собратьям, и, не касаясь земли, весь повергался в свои далеко отторгнутые от неё и возвеличенные образы. (4)Вдвойне завиден прекрасный удел его: он среди их как в родной семье; а между тем далеко и громко разносится его слава. (5)Он окурил упоительным куревом людские очи; он чудно польстил им, сокрыв печальное в жизни, показав им прекрасного человека. (6)Всё, рукоплеща, несётся за ним и мчится вслед за торжественной его колесницей. (7)Великим всемирным поэтом именуют его, парящим высоко над всеми другими гениями мира, как парит орел над другими высоко летающими. (8)При одном имени его уже объемлются трепетом молодые пылкие сердца, ответные слёзы ему блещут во всех очах... (9)Нет равного ему в силе  — он бог!

(10)Но не таков удел, и другая судьба писателя, дерзнувшего вызвать наружу всё, что ежеминутно пред очами и чего не зрят равнодушные очи,  — всю страшную, потрясающую тину мелочей, опутавших нашу жизнь, всю глубину холодных, раздробленных, повседневных характеров, которыми кишит наша земная, подчас горькая и скучная дорога, и крепкою силою неумолимого резца дерзнувшего выставить их выпукло и ярко на  всенародные очи! (11)Ему не собрать народных рукоплесканий, ему не зреть признательных слёз и единодушного восторга взволнованных им душ. (12)К нему не полетит навстречу шестнадцатилетняя девушка с закружившеюся головою и геройским увлеченьем. (13)Ему не позабыться в сладком обаянье им же исторгнутых звуков. (14)Ему не избежать, наконец, от современного суда, лицемерно-бесчувственного современного суда, который назовёт ничтожными и низкими им лелеянные созданья, отведёт ему презренный угол в ряду писателей, оскорбляющих человечество, придаст ему качества им же изображённых героев, отнимет от него и сердце, и душу, и божественное пламя таланта. (15)Ибо не признаёт современный суд, что равно чудны стёкла, озирающие солн- цы и передающие движенья незамеченных насекомых; ибо не признаёт современный суд, что много нужно глубины душевной, дабы озарить картину, взятую из презренной жизни, и возвести её в перл созданья. (16)Ибо не признаёт современный суд, что высокий восторженный смех достоин стать рядом с высоким лирическим движеньем и что целая пропасть между ним и кривляньем балаганного скомороха! (17)Не признаёт сего современный суд и все обратит в упрёк и поношенье непризнанному писателю; без разделенья, без ответа, без участья, как бессемейный путник, останется он один посреди дороги. (18)Сурово его поприще, и горько почувствует он своё одиночество.

(19)И долго еще определено мне чудной властью итти об руку с моими странными героями, озирать всю громадно-несущуюся жизнь, озирать ее сквозь видный миру смех и незримые, неведомые ему слезы! 

(По Н. В. Гоголю*)

* Николай Васияьевич Гоголь (1809-1852) - русский писатель, прозаик, драматург, критик, публицист.